Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если он не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка, темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, на глазах превращаясь в нечто стеклянистое, полупрозрачное, как тело морской твари медузы, не теряя, впрочем, при этом формы. Наверное, и содержимое шкатулки стало невидимым или хотя бы прозрачным, потому что изумленный Уну-Амон ничего больше не увидел, кроме очень смутного, совсем неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман исчез.

Из офиса «Тринити» выносили мебель.

Один из грузчиков показался Шурику знакомым.

Лица Шурик не разглядел, но эта характерная сутулость, потертый плащ, затасканная, потерявшая вид кепка… Ерунда, конечно, никогда раньше не видел он этого человека… Обычный бомж… Наняли на улице, вот таскает мебель, зарабатывает на бедную жизнь… Хотя похож, похож чем-то на Данильцына — проходил однажды такой по краже мебели. Но было бы смешно, займись Данильцын, отсидев, тем же промыслом.

Закурив, Шурик прошел в подъезд.

Заберу у Роальда отпускные и уеду. Подальше от Города, от лже-Данильцына, от Роальда. И уж в любом случае от Лерки. «Тебя скоро убьют, — сказала жена Лерка, забирая свои вещи. — Сейчас каждое дерьмо таскает в карманах нож или пушку, а ты работаешь с дерьмом. На помойке работаешь, на грязной свалке, среди свиней. Не хочу быть вдовой человека, работавшего на помойке!»